О журнале   Авторы   ЖЖ-сообщество   Контакты
Заказать книгу INTERREGNUM. 100 вопросов и ответов о регионализме. Проблема-2017 Манифест Конгресса Федералистов
Постполитика Протокультура Знаки времени Философский камень Псхинавтика Миру-миф!
Виртуальная революция Многополярная RU Глобальный Север Альтернативная история



Виртуальная революция

Кто сокрушит истеблишмент?
05.11.2009 02:28
Константин Фрумкин
Кто сокрушит истеблишмент?

Версия для печати
Код для вставки в блог
закрыть [х]

Константин Фрумкин
Кто сокрушит истеблишмент?
Революционная ситуация ХХII века Вскоре никто не сможет внятно сказать, что такое собственно правящий класс - это понятие будет чрезмерно размытым, и относимым скорее к функциональным системам, чем к определенному кругу людей или даже организаций.  / далее

Подробнее на ИNАЧЕ.net


Код для вставки в блог


Революционная ситуация ХХII века

Самым популярным прилагательным, которым и в народной и в якобы профессиональной футурологии характеризуют социальные отношения ближайших десятилетий является эпитет «сетевой» - слово, знаменующее и поклонение Интернету, и всеобщую уверенность, что компьютерная сеть служит моделью для всех наиболее перспективных  социальных взаимодействий. Между тем, как всякая метафора, слово «сеть» обладает недостатками: оно хорошо подчеркивает «распределенный» характер выполняемых функций и отсутствие четко выраженной иерархии, но оно не делает акцента на подвижность и изменчивость социальных структур. Сеть может быть и застывшей, между тем, как ускорение исторического развития, рыночная конкуренция и нарастающий технических прогресс требуют от социальных структур предельной гибкости.

Если в недавнем прошлом (да, в сущности, и в настоящем), идеалом производства являлась  стационарная структура, постоянно выполняющая одни и те же функции -  либо даже изменяющая свои функции, но остающаяся в целом все той же,  то ожидающая нас эпоха тотальной мобильности требует режима постоянного возникновения и исчезновения различных структур. Каждая новая производственная программа, каждый новый проект  предполагает возникновение под него особой комбинации производственных агентов,  распадающейся сразу после того, как проект оказывается выполнен,  или после того, как требуется его прекращения из-за морального устаревания. Такое общество стоит скорее назвать не сетевым, а комбинаторным - или, скажем, комбинаторно-сетевым, подчеркивая, что его институциональная структура постоянно изменяется, образуя все новые и новые комбинации сетевого типа.

Можно также вспомнить введенный Элвином Тоффлером термин «адхократия» (от латинского выражения «ad hoc») - под ним сегодня  понимают создание внутри компаний специальных временных подразделений для решения новых задач и реализации отдельных проектов.  Комбинаторно-сетевое общество возникает из превращение «адхократии» в доминирующую форму менеджмента - и производственных отношений вообще. 

Комбинаторное общество требует предельной, насколько возможно миниатюризации экономических агентов - поскольку, чем мельче агент, тем легче он выходит из данной структуры и входит в новую, тем большего разнообразия могут достигать образующиеся сети, комбинируя агентов. Этот процесс вполне можно сопоставить с тенденцией миниатюризации техники, которая, согласно пророчеству Станислава Лема, должна превратить техносферу в некое марево микроскопических техно-вирусов, способных в любой момент создать любую комбинацию, необходимую человеку.

В социальной сфере естественным пределом дробления является человек, индивид - таким образом, «идеальное» комбинаторно-сетевое общество вообще не должно знать постоянных коллективных структур - ни концернов, ни учреждений, ни даже народов, только «марево» индивидов, вступающих друг с другом во временные кооперативные комбинации для выполнения тех или иных задач. Индивидуализм, процессы атомизации индивида, определяющие эволюцию западной цивилизации на протяжении как минимум двух последних веков, теперь, задним числом могут рассматриваться как средства подготовки гибкости производственных структур - гибкости, обеспечиваемой автономностью их базового «атома», «кирпичика», не впаивающегося «насмерть» в сообщества, к которым принадлежит, и потому легко их меняющего.  

Впрочем, Интернет, служащий сегодня важнейшей моделью комбинаторно-сетевых отношений, показывает, что и человек не является пределом дробления - ведь в Интернете один индивид может носить несколько виртуальных масок. Таким образом, комбинаторное общество скорее будет представлять собою «марево» вступающих  друг с другом во временные комбинации  «виртуальных» юридических лиц, чье соотношение с реальными людьми так же может быть сколь угодно прихотливо и изменчиво. Та роль, которую играют в современной экономике виртуальные оффшорные компании  и «подставные» фирмы,  дает некоторое представление о мире экономических агентов в комбинаторном социуме.

Эфемерность юридических лиц, сегодня  являющаяся признаком скорее маргинальных, и полукриминальных зон экономики, вполне возможно станет нормой.  К экономике, и, говоря шире, к сфере институциональных отношений становятся все более и более применимыми представления буддизма, отрицающего реальность человеческой личности - согласно буддийской философии, личность является случайной комбинацией «дхарм»,  завтра распадающихся и вступающих в новое взаимодействие, образуя новую личность. Вообще, такая философия достаточно правильно описывает сферу любых материальных явлений - но в комбинаторной экономике релевантность таких взглядов станет особенно наглядной, что, возможно,  добавит буддизму  популярности - вследствие его по-новому осознанной актуальности.  

Видя данную тенденцию, легко понять, что важнейшим типом конфликтов для эпохи, начинающейся на наших глазах, станут противостояния, связанные с желанием всевозможных структур сохранять свою стабильность вопреки требованию времени. Речь идет о самых разных структурах, начиная от крупных компаний, за спасение которых на наших глазах борются правительства многих стран, и заканчивая этническими структурами, то есть народами,  разнонаправленное изменение параметров которых создает серьезные опасности для национальной идентичности.  Структуры не желают «растворяться» в хаосе постоянно меняющихся комбинаций - что, в частности, может  принять форму нежелания «умирать» под влиянием рыночной конкуренции.

Но у этого конфликта есть и милый сердцу левых и левацких сил политический аспект - поскольку, наряду с другими стабильными структурами, доминирование «комбинаторных» отношений должно привести к размыванию истеблишмента - переменчивое море находящихся в свободной конкуренции эфемеров не терпит стабильного правящего класса. Для нарастающей «комбинаторности»  общественных отношений «истеблишмент», «элита» есть прежде всего попытка с помощью политических и надконституционных средств зафиксировать определенные производственные отношения. Это, если угодно, определение истеблишмента - не исчерпывающее, но актуальное для рассматриваемой нами проблематики. Для самой элиты такая «фиксация» происходит с целью обеспечения господствующих позиций определенным группировкам и кланам.  Но для сил, формирующих облик будущего, как раз цели не имеют большого значения, а важен сам принцип «фиксации». В комбинаторном обществе ничего не должно быть зафиксировано,  но именно претензия элиты на несменяемость и занятие вполне определенных позиций в  обществе и предопределяет революционную ситуацию - ею, быть может, человечество будет занято еще ближайшие век или два.

Радикальность этой революции трудно переоценить: все, что в нашем обществе отписывается словом «высокий», любые проявления аристократизма и иерархичности подлежат беспощадному растворению. Высившиеся над социумом как горы фигуры глав государств, правительств, правящих кланов подменяются хаосом взаимодействующих со страшной скоростью микроскопических, и недолго существующих временных структур. Перед нами вырисовывается картина общества, о котором только могли мечтать сторонники равенства, общество действительно победившего эгалитаризма, общества, где нет «сильных» и « высоких», где над морем экономических агентов никто не высится, где вместо царского указа, обрушивающегося на подданных с небес, мы имеем взаимодействие с не выделенными никакой харизмой небольшими компаниями, чья деятельность некоторым образам связана с системой регулирования экономики или разработки каких-то стандартов. 

Разумеется, комбинаторное общество  может предстать победой радикального эгалитаризма только с нашей сегодняшней точки зрения. Люди не могут не придавать большого значения социальным различиям, и чем менее броскими становятся это различия, тем  острее развивается подмечающее их зрение, тем зорче и неразборчивее становится человеческая зависть. Комбинаторное общество не отрицает ни различий в доходах, ни того, что нахождение в разных частях всемирной сети может быть престижно - или нет. Но, как можно предположить, на примере происходящего в западной цивилизации, во-первых,  ротация лиц, занимающих наиболее престижные места в мировой сети, будет проходить все быстрее, а во-вторых, и сам круг мест, считающихся престижными, будет постоянно меняться.

Любые надконституционные образования типа правящих кланов, ельцинской «семьи», или  «мафии»  с точки зрения наступающей «комбинаторности»  означают не более и не менее, как попытки некими искусственными, нерыночными, насильственными средствами затормозить  процесс ротации -  революционная борьба   ближайших веков будет направлена именно на расчистку общества от всех тормозящих моментов такого рода - но не во имя по-левацки понимаемой справедливости, а во имя окончательного торжества рыночной стихии.

К слову сказать, всевозможные попытки «защищать интересы труда» - с помощью профсоюзов или трудового законодательства являются такими же инструментами торможения, отторгаемыми обществом комбинаторности.  Поэтому тут мы видим уникальную,  еще не виданную  в историю ситуацию, когда богатые и бедные, пролетарии и капиталисты, профсоюзы и топ-менеджеры корпораций окажутся по одну сторону баррикад.

В условиях доминирования комбинаторно-сетевых отношений, быть «на коне», занимать господствующее положение означает прежде всего быть востребованным сетью, быть «в моде» - но как мы знаем, судьба профессионалов,  зависящих от моды, скажем парижских художников, весьма превратна. Череда «модных» артистов, сначала носимых публикой на руках, а  затем  в большинстве своем забываемых или отступающих на вторые роли дает наглядную модель отношений элитарности и господства в комбинаторном социуме.

Процесс размывания элиты начинается (уже начался)  с изменения преставлений об элитарности:  быть достойными звания «элитария» в течение скорого времени будут  люди, не занимающие определенные позиции в глобальных корпорациях, а эффективно лавирующие в море постоянно возникающих и  исчезающих временных структур. Соответственно, глобальная стратификация - разделение на классы - будет происходить прежде всего в зависимости от навыков такого лавирования. Умение перестроиться, изменить выставляемые на рынок способности и навыки в соответствие с изменяющимися «требованиями времени»,  умение вовремя выйти из гибнущей «производственной комбинации» и нащупать новую  станут главными критериями, в  зависимости от которых «агент» сможет сохранять свою востребованность - а значит престиж, доходы и «силу» своей социальной позиции. 

Но очевидно, что лишь ничтожное меньшинство людей оказывается способным показывать наилучшие результаты лавирования в течение всей своей жизни -  в любом виде спорта мало кто бывает чемпионом очень долго, и  это тем более верно, если  сами правила спортивной игры постоянно меняются - то есть если сама методика успешного лавирования изменяется до неузнаваемости.  В мире постоянной изменчивости достигший успеха временный элитарий наверное сможет долго пользоваться  высоким уровнем потребления, «богатством» - но не руководящим положением. Впрочем, и с «богатством» не все просто - чем большее значение имеет кредит, тем большую роль  играет не имущество, а оценка кредитоспособности, сделанная банком - а оценка конечно принимает во внимание социальную позицию.

Борьбу против истеблишмента и сил стабильности будут вести не только и не столько «передовые» сообщества, но и сама житейская логика - требующая не только ротации элиты на властных позициях,  но и уничтожения самих позиций, которые бы можно было занять.  В лишенных иерархичности сетевых отношениях элитарность будет по крайней мере не так ярко выражена. Таким образом, речь пойдет не столько о «свержении» существующего истеблишмента, сколько о его «растворении» в едком как кислота море комбинаторных отношений. Например, многие десятилетия входящие в истеблишмент пытаются закрепить  элитарное положение своих детей, давая им хорошее и престижное образование - упрощенно говоря, посылая их в Гарвард, или в России - в МГИМО. Но такая система работает лишь до тех пор, пока само образование адекватно нарастающим переменам  - но мы сами видим, что поддерживать такую адекватность становится все труднее. Современному работнику - и современному карьеристу - нужно не столько наилучшее исходное образование, сколько сопровождающая человека всю жизнь система переквалификаций. А это означает, что различия в стартовых позиций начинают иметь все меньшее значение - грубо говоря, лучше не закончить Гарвард, но иметь возможность постоянно переучиваться. 

В течение последних 100-150 лет важнейшим  социально-политическим воплощения процесса неумолимой и ускоряющейся трансформации общества был конфликт поколений.  Старое поколение не замечает того,  что оно уже «не соответствует требованиям времени», отцы не понимают детей, зубров и монстров только что закончившихся эпох вытесняют политики нового типа. Теперь же речь пойдет о том, что человеку, достигшему правящего положения, придется очень быстро уступать его под давлением не новых поколений, но новых комбинаций конкурентных сил.

Вообще, нет никакой новости в том, что жизнь размывает элиты, подрывая их прочное положение. Метафора колеса судьбы, возносящего человека из низов, и также легко опускающего обратно, придумана не вчера. Династии и кланы вырождаются, элиты  пополняются  выходцами  из простонародья, политические и военные катаклизмы легко могут изменять состав правящего класса. Именно поэтому, социолог  Питирим Сорокин рассуждая о  таких понятиях как «революции» и «вертикальная мобильность» использовал самый древний исторический материал - буквально, начиная с Древнего Египта. Само время, течение которого неизменно сопряжено со всевозможными превратностями и, согласно второму закону термодинамики, нарастанием хаотичности, в этом смысле революционно - рано или поздно любая политическая система расшатывается и любая группировка отходит от власти. Таким образом, в  том, что течение жизни «растворяет» истеблишмент нет ничего нового - но только «ускорение» всех социальных процессов позволит увидеть наглядно  политическое,  революционное действие времени. Ускорение социальных процессов приобретает качественную новизну тогда, когда драматические перемены начинают происходить на протяжении жизни одного поколения. Сегодня цикл полной смены элит в России занимает лет двадцать-тридцать - завтра для этого потребуется два-три года (как в демократических, но политически нестабильных странах), послезавтра - 2-3 месяца, а после-послезавтра никто не сможет внятно сказать, что такое собственно правящий класс - это понятие будет чрезмерно размытым, и  относимым скорее к функциональным системам, чем к определенному кругу людей или даже организаций. 

Время в некотором смысле станет одной из сторон антагонистического классового конфликта: его основное содержание сведется к противостоянию стабильных структур  и самого времени, или, говоря по-другому, к борьбе стабильных структур с собственной эрозией. Типичный социальный конфликт будет представлять собой конфликт структуры и динамичности, медленной и высокой скорости изменений, говоря словами Пригожина - конфликт порядка и хаоса.

Общая формула социальных конфликтов нового и новейшего времени - консерваторы против радикалов - уже пророчески говорит именно о таком виде противостояния, поскольку понятие консерватизма явно ассоциируется  с чем-то медленным, а понятие радикализма - с чем-то быстрым. Но социальные конфликты прошлого все-таки не ставили вопроса о скорости изменений как таковом, о скорости и времени  как принципах, требующих  реализации. Вплоть до недавнего времени радикалы требовали ускорения в проведении вполне определенных, «назревших» изменений в обществе - то есть они требовали ускорения движения  колеса социального развития на определенной фазе. Фактически это означало, что противостояние консерваторов и радикалов  бывало актуально лишь в определенных точках развития общества - а именно в «эпохи перемен», которые неизменно оказывались разделителями между эпохами относительной стабильности и господства  консерваторов (часто - из числа вчерашних радикалов). Но ускорение скорости изменений  заставляет вспомнить лозунг Троцкого о  «перманентной революции»,  то есть об исчезновении разницы между революционными и  межреволюционными - «стабильными»  временами. Еще немного - и революционные перемены станут частью нашей повседневности,  политическим выражением чего окажется перманентная ротация правящей элиты - с размыванием точного круга социальных позиций, которых можно было бы назвать «правящими» и «элитарными».

Те социальные движения, которые пользуются в России известностью и называют себя «левыми», в целом не имеют отношения к этой складывающейся революционной ситуации - по той причине, что большинство левых предпочитают  не разделять капитализм, рыночную экономику - и истеблишмент капиталистического мира. Для этого «неразличения» пока еще имеются весьма веские основания:  ведь истеблишмент - это те, кто, смог воспользоваться   существующими при капитализме общественными отношениями для своего возвышения, то есть это «плоть и кровь» рыночного капитализма. Однако приходится признать возможность того, что безудержный разгул рыночной стихии, требующей  от участников конкурентной борьбы гибкости, доходящей до степени эфемерности,  начнет подрывать и позиции прежней рыночной элиты, и даже самого принципа элитарности.

Между прочим, когда великий идеолог анархизма Кропоткин в своих трудах громил государственное насилие, доказывая, что в мире может существовать множество прекрасно работающих самоорганизующихся систем, не нуждающихся в попечительстве со стороны иерархических властных структур, то в качестве примеров он приводил как чисто волонтерские организации - вроде английского общества спасения на водах - так и чисто рыночные, вроде биржи. Таким образом,  в иных ситуациях силы свободного рынка вполне могут выступать в качестве инстанций, к которым апеллируют анархисты и другие левые - но, сегодня, этот факт, кажется забыт. Хотя, несомненно, жизнь заставит его вспомнить - и именно тогда, когда воочию все увидят конфликт между истеблишментом и свободным рынком.

Тут вполне уместно привести мысль, высказанную американо-иранским экономистом Кейваном Харири: сегодня ставится вопрос о разделении и противопоставлении рыночной экономики и капитализма. Различие, по мнению Харири, кроется в том, что «капитализм» означает не столько рыночную экономику, сколько гегемонию определенных деловых кругов - слово «гегемония»  в данном случае понимается в том смысле, в каком это понятие разрабатывал Антонио Грамши - как комплексное политическое, идейное и культурное господство определенного класса. Китай,  нам показывает, что рыночная экономика может быть совместима с отсутствием гегемонии капиталистов. Но Китай - еще недавно был коммунистическим государством, он до сих пор управляется государственно-партийной бюрократией, поэтому его «не-буржуазность» вполне объяснима наследием прошлого. Между тем, «гегемония истеблишмента» может быть подорвана и самим рынком, порождающим истинный, рыночный хаос, где доминировать будет толпа - точнее, то, что Говард Рейнгольд назвал «смарт-мобом»- «умной толпой»,  толпой, самоорганизующейся на  базе современных средств коммуникации. Эта умная толпа осуществляет следующий этап процесса, названного Ортегой-и-Гассетом  «восстанием масс» - то есть системной демократизацией, всеобщим подрывом  принципа аристократизма.  И если  Америкой правит круг из нескольких сотен богатейших семей - то существование  этого фиксированного центра элитарности вступит в конфликт с законами развития рыночной экономики, и после долгой и драматичной борьбы элита будет вынуждена уступить толпе - ибо никакая,   даже самая страшная власть не может обеспечить своего бесконечного воспроизводства в условиях постоянно трансформирующееся экономики.

О «хаосе рыночных отношений» раньше говорили в основном социалисты - либо сатирически осмеивая его, либо разоблачая утопичность взглядов буржуазных политэкономов начиная с Адама Смита. Но разве то, что мы видели всегда в экономике капиталистических стран достойно было называть столь философским, столь мифологическим словом - хаос? Но теперь у нас есть возможность увидеть настоящий хаос - хотя «умный», и тонко регулируемый, и все же более, чем что бы то ни было  в прошлом напоминающий «броуновское движение».

Кстати, некоторые авторы уже пишут о революционном, контр-элитарном потенциале смарт-моба. Как утверждает российский социолог И.В. Эйдман, «развитие «умных толп, приведет к формированию внутренней социальной структуры  и элиты - инициаторов, организаторов, креативщиков  действий «умной толпы». Интересы умной толпы как более современной и рациональной формы самоорганизации индивидов неизбежно войдут в противоречие с властью старых элит, ориентированных на сохранение иррационального статус-кво. Сформировавшись, контрэлита сможет мобилизовать «умную толпу», дать бой и победить старую элиту - собственников.1

Дело, как ясно из уже сказанного, не только и не столько в контрэлите, сколько в системе новых отношений. И конечно, противостоять ей будет не только старая «элита собственников». Лагерь консервативных сил, противостоящий наступлению  комбинаторного хаоса, будет включать в себя, самые разнородные  движения, объединять которых будет одно: заинтересованность в сохранении  формы стабильных структур.  В этот лагерь войдут  правящие кланы, не желающие упускать власти. Правительственная бюрократия, не делающая передавать свои функции системе конкурирующих друг с другом аутсорсеров. Культурные учреждения, для которых жизненно важно  существование именно формы строго определенных организаций - например, традиционные репертуарные театры, настаивающие на том, что они являются «хранителями культурного наследия и духовного капитала». Традиционные профсоюзы - поскольку их деятельность имеет смысл только в условиях  противостояния или переговоров таких крупных и устойчивых величин, как трудовой коллектив и работодатель. Церковь -  не только потому, что она отстаивает собственное выживание как организации, и даже не потому, что она опирается на неизменные системы ценностей, а потому, что церковь, и вообще религия привлекает и объединяет людей с консервативными привычками и ригидным поведением - религия может «освящать» даже бытовые привычки прошлых веков, вроде шляп и лапсердаков религиозных евреев.

Все эти организации будут противостоять миру, где правительственные ведомства  окажутся лишь площадкой, на которых происходит распределение задач по выполнению публичных функций между частными структурами. Где театр - лишь помещение, на сцену которого выходят самые разные артисты, по самым разным финансово-правовым основаниям и для разной публики.  Что смогут сделать все эти «консервативные, «реакционные» силы? Где-то они замедлят развитие, где-то смогут создать оазисы, заповедники и резервации для «традиционных» стабильных отношений или хотя бы их симуляции. Примером такой временной победы может служить церковь: она смогла стабилизировать свои позиции в борьбе с позитивизмом и атеизмом и  стала даже в каком-то смысле  неуязвимой для критики, именно тогда,  когда она ушла с дороги прогресса,  перестав регулировать сколько-нибудь значимые для развития общества вопросы.  Сегодня церковь проводит легкую критику происходящих цивилизационных процессов - с точки зрения светской цивилизации эта критика довольно гигиеничная (посты, целомудрие), полезная (поскольку служит противовесом экстремальным проявлениям светской свободы) и, в общем,  ни на что не влияющая. То, что не мешает, не уничтожают.

Но трудно представить, что тотальные силы развития, направленные на увеличение эффективности производства, ускоренный рост богатств и наращивание могущества цивилизации, смогли бы потерпеть  поражение или быть существенным образом замедленными.

При этом не стоит ожидать, что жизнь в обществе равенства обещает сколько-нибудь повышенный психологический комфорт для жителей комбинаторного общества. Расставаться с привычным укладом всегда тяжело, а система, когда каждый день или каждый час приходится расставаться  с чем-то, во что  вложил душу, превращает жизнь в сплошной стресс - к которому, разумеется, человек, так или иначе адаптируется. Как бы унизительно ни было существование элиты, общество с ярко выраженной иерархичностью эффективно выполняет свою роль по генерации смысла жизни для индивида - тем более, что наличие социальной иерархии как правило сопровождается   столь же четкими смысловыми и ценностными иерархиями.

Как раз постмодернизм объявил о превращении ценностных иерархий в плоскости и  лишенные ориентиров пространства, но если сегодня некоторые говорят о «смерти» и «устаревании» постмодернизма - то вероятно это происходит потому, что постмодернистская революция в сфере вкуса оказалась «преждевременной»: обрушение ценностных иерархий в пространстве эстетического произошло гораздо раньше  того, как аналогичные процессы стали заметными в пространствах власти и управления производством.  Поэтому сегодня, наблюдая постепенное разрастание комбинаторных отношений, мы можем сказать, что мода на постмодернизм, пришедшаяся на последнюю четверть ХХ века, не только подводила итоги произошедших в цивилизации изменений, но и предвещала еще не наступившие перемены - в том же смысле, в  каком первые эксперименты  модернистского искусства начала ХХ века предвещали эксперименты тоталитаризма.  Но, кажется, постмодернизм является симптомом куда более масштабных и перспективных трансформаций - и даже, может быть первым и несмелым шагом в направлении этих трансформаций.

Итак, крушение социальных иерархий несомненно будет чревато глобальным стрессом, поскольку четкие иерархии и системы ценностей помогают делать жизнь осмысленной. Ко всему прочему, социальные иерархии показывают траекторию карьеры. При превалировании комбинаторно-сетевых отношений человек оказывается  в обществе, где нет четких направлений карьеры, где трудно добиться славы, где он обречен на анонимность, заменимость и  одиночество, где среда своими требованиями не ставит перед ними задачу стать «кем-то» или «каким-то» - что делает проблему смысла жизни еще более вопиющей. Если, как это утверждает занимающийся суицидологией писатель Александр Мелихов, самоубийство чаще всего является результатом крушения индивидуальной мифологии человека, то комбинаторный социум несомненно чреват массовыми самоубийствами - что, впрочем не означает, что этот потенциал реализуется, ведь сила адаптации и привычек огромна.


 1Эйдман И.В. Прорыв в будущее: Социология интернет-революции. М., 2007. С. 339

 


4.5/10 (число голосов: 103)
  • Currently 4.50/10




comments powered by HyperComments


Радио Онегаборг Свободная Карелия Дебрянский клуб Пересвет Национал-Демократический Альянс Балтикум - Национал-демократический клуб Санкт-Петербурга АПН Северо-Запад Delfi Л·Ю·С·Т·Г·А·Л·Ь·М
Ингрия. Инфо - независимый информационный проект Оргия Праведников Каспаров.Ру



Разработка и поддержка сайта - компания Artleks, 2008